Ефремов второй раз устроил уфимцам капустник из пелевинского «Чапаева»

Чушь собачья

Первая фраза, сказанная со сцены: «Вся эта история – чушь собачья» - вырвана из контекста книги и дает заглавную установку всему спектаклю. Во-первых, это признание развязывает руки и авторам, и актерам, прямо заявившим, что сейчас будет происходить черт знает что. Во-вторых, это говорит о форме, произвольно берущей отрывки из книги и воплощающей их на сцене.

После этих слов говорить о том, что постановка истрепалась и не удалась, - бессмысленно, поскольку с одной стороны об этом своеобразно заявили сами персонажи, а с другой –  в качестве фундамента здесь по-прежнему выступает стебный постмодернистский текст, который ставить нужно соответственно – цинично, со смехом, путано. Так что любая критика будет киданием кирпичей в ту самую пустоту, о которой в спектакле так много ведут разговоров «идеальный командир всех времен и народов» Василий Иваныч Чапаев и питерский поэт Петька.

Если в книге повествование разорвано на две особым образом сообщающиеся эпохи (конец 10-х и 90-е), то акценты в спектакле смещаются в сторону современности, в которой герои оказываются в психушке. Граница между реальностью и воображаемым миром по-прежнему туманна, но сюжетная интрига остается в стороне. Сюжетные крючки не прощупываются и не тянут за собой, оставляя зрителя приглядываться к заложникам психбольницы и их историям. Безумцы, ставшие от этого более импрессионистичными, отыгрывают абсурдный текст, добавляя в него изрядную долю свежего кривляния и пошловатого юмора, вроде рифмовки «монада - манда».

Второй акт оказался еще более рваным и запутанным. Посреди действа Михаил Ефремов внезапно прервал спектакль, достал из кармана какие-то бумажки и объявил рекламную паузу. Он поблагодарил местных организаторов и руководство кумысолечебницы, а потом пригласил на сцену девушку, которая выиграла в соцсети конкурс репостов, и вся труппа с ней сфотографировалась.

- Это такой ход, чтобы смутить вас еще больше. А вы думали, что начали что-то понимать? – ехидно заметил Ефремов и ушел за кулисы.

Интересно, что подобные паузы в этой постановке – обычное дело. Так, например, на одном из показов в Петербурге актер благодарил своих знакомых в зале, производителей мобильных телефонов, а в завершение выдвинул в мэры Москвы Джигурду. 

Общий градус идиотизма усилили частушки «Полюбил меня Макарка-водовоз, повалил меня Макарка на навоз» в исполнении дуэта «Уютная толщина» в составе Полицеймако и Сборщикова. Эта убогая самодеятельность никакого отношения к спектаклю не имела, и именно поэтому зал встретил номер с большим воодушевлением: именно такого простого и понятного капустника и жаждала публика, уставшая теряться в догадках, что же все это время происходило на сцене.

Суперигра со зрителем

Ефремов сделал зрителям еще один подобный комплимент ближе к финалу. Его герой велел Петьке форсировать УРАЛ – так называемую Условную Реку Абсолютной Любви. И тут градус фарса достиг своего пика. На манер ведущего новогодних утренников Михаил Олегович попросил публику, соблюдая паузу, прокричать: «Не бойся, Петька! Ныряй!». Трижды Ефремов пытался выдрессировать зал, но каждый раз кто-то из зрителей не выдерживал ритма. Актер пускался в профессиональные объяснения, что «в русском психологическом театре пауза необходима для накопления энергии», но ничего так и не получилось. Зато этот интерактив в очередной раз оживил скучающую публику.

К слову, во время прошлых гастролей «Чапаева» Ефремов, уставившись в зал мутным взглядом, глумиться и над ролью, и над зрителями еще пуще. То реагировал на звонки сотовых, то что-то выспрашивал у публики заплетающимся языком, то смачно матерился и кричал, что он - Муртаза Рахимов (которому еще год суждено было руководить Башкирией).

На этот раз право фиглярствовать Ефремов уступил Михаилу Полицеймако. Его герой, рассказывая о наркотическом трипе, вдруг начал выспрашивать у зала, сколько стоит в Башкирии грамм кокаина. Актер не унимался до тех пор, пока кто-то из зала не обозначил сумму в 150 евро. Полицеймако удовлетворенно заметил: «А вы хорошо живете» - и продолжил спектакль. Это заигрывание с публикой не прибавило смысла постановке, но снова взбодрило зал. Как и упоминание Салавата Юлаева, к которому просил отвезти его герой Полицеймако. Все эти отступления окончательно сравняли «Чапаева» с дешевыми антрепризами, приплясывающими перед провинциальным зрителем.

Лишенный внешних событий треп с огромным количеством случайных слов сваливают на зрителя, который безуспешно пытается нащупать нить истории и основную мысль. Жонглирование словами - «накокаиненные кибальчичи» и прочими - частично позаимствовано из Пелевина, частично придумано самостоятельно. Но так или иначе спектакль оказывается максимально неестественным, вызывающим и провокационным, не предлагающим при этом хоть сколько-нибудь читаемого смысла - только лозунги, афоризмы и анекдоты.

Было бы логично предположить, что книга Пелевина не уместится в спектакль. Тем не менее результат выглядит куцей фантазией рядом с оригинальным текстом. Да, все персонажи по очереди доказывают свое полное безумие, со сцены звучат философские размышления о судьбе России, но это ни к чему не ведет. Режиссер старательно вырезает все ненужное, не предлагая то, чем можно было эти фрагменты компенсировать. В итоге весь спектакль Ефремов и Ко просто водят зрителя за нос.

Безжалостный постмодернизм

Постановка закончилась так же, как шла, – неожиданно: финала попросту не было, ни книжного, ни режиссерского. Таким же образом спектакль можно было закончить в любой момент. Заиграла песня Высоцкого «Письмо, написанное в редакцию передачи из сумасшедшего дома», труппа вышла на поклон, загремели бурные аплодисменты недоуменной публики, а Ефремов обратился в зал:

- Ну что, все понятно? А то мы можем снова начать.

С точки зрения неподготовленного зрителя (а неискушенная хорошим театром Уфа именно такая), спектакль оказался простой пощечиной, которую зачем-то растянули в экзекуцию на два с лишним часа. Более-менее подготовленная публика, читавшая роман или хотя бы знающая пелевинскую стилистику, ожидала посмотреть на режиссерское понимание книги, но получила «Макарку-водовоза». А что поделать, постмодернизм – штука вообще безжалостная, и если кому-то что-то не нравится, то дело в несовременности эстетической системы самого зрителя, а уж никак не авторов спектакля. Короче, сам дурак. Тут, конечно, можно пуститься в ненужные рассуждения о том, что один из смыслов стебного «Чапаева» - как раз и есть в том, чтобы красиво показать фигу, что на сцене и происходило. Да, актеры сами по себе харизматичны и интересны, но их игра не складывается в общий ансамбль, разноголосица не была сработана в единую эстетическую систему, а общий деструктивизм спектакля ничего не изменил в душе зрителя. Все это с головой выдает ужасающую старость постановки, которая прикрывается «необычным» форматом и громким именем. Попытка показать безграничность простых вещей превратилась в фарс, кич и дуракаваляние. Стоит ли оно потраченных денег и времени?

К слову, судя по громким аплодисментам и хорошо заполненному залу ГКЗ «Башкортостан», никого особенно не интересовала современная литература и уж тем более ее сценическая интерпретация: все пришли посмотреть на живого Михаила Ефремова, для которого эта постановка давно и во многом превратилась в самолюбование. При этом назвать его игру выдающейся или провальной сложно – Ефремов, что называется, дает Ефремова, какого можно увидеть в каком-нибудь сериальчике типа «Пьяной фирмы. То есть галочку в культурном списке увиденных вживую популярных актеров можно поставить – но не более.

Единственное, за что действительно обидно, так это за современный театр. Именно из-за таких сложносочиненных и вымученных постановок новые спектакли, ищущие свежий язык и адекватную форму, заочно оказываются не интересны зрителю, который с эрудицией «знатока» угадывает в инновационных вещах мракобесие, идиотизм и бесполезную искусственность. Впрочем, уфимскому зрителю все равно ничего не грозит, кроме таких вот случайных заезжих вещиц, призванных разве что собрать деньги за фамилии на афишах.